С новой строки

А вы?

Году эдак в девяносто девятом совсем еще крохотная я притопала в "Юность" учиться "какбе-программированию". Какбе-программировать мне, впрочем, не довелось, потому что буквально на пороге компьютерного класса меня схватила за руку какая-то крошечная женщина. Проведя беглый осмотр моей нехитрой конституции, она приказала:

-В пятницу приходи. И не забудь шпильки. И тапочки!
И совсем уже на ходу обронила:
-Очень симпатичная девочка.

Симпатичной девочкой в те времена меня называли нечасто, поэтому надо ли говорить, что в пятницу я с тапочками и шпильками в зубах пришла колбасить полечку и иже? А в компьютерный кружок не пришла вовсе.  

Десять лет прошло, например, и что? Ну, умею я полечку и вальс «брызги шампанского», а толку? Толку-то? Ежели меня отчислят вскорости.
Буду всю жизнь в переходе беляши продавать из-за дурацкого Ассемблера. Под вальсы Шуберта и хруст французской булки.




 

Начало

На вокзал, как и положено, мы с Масей прибежали минут за тридцать до отправления поезда. Только его отчего-то не было, как, впрочем, и оживления среди тех, кто также как и мы ожидал на холодном перроне. Прошло минут пятнадцать, будущие пассажиры уже спешно целовали родственников на прощание, провожающие раздавали последние ценные указания на все случаи жизни, а поезда по-прежнему не было. Нас с Масей не провожал никто, поэтому мы чинно, мирно и по-сиротски попивали пивко.

Через час – поезда уже не было. Собрание стонало. Вечер переставал быть томным.
Всякий порядочный отъезжающий почитал своим долгом проинтервьюировать нас на на предмет наличия мыслей, чувств и смысла жизни. Мыслей, чувств и смысла у нас не было ни полушки, а вот писять, пардон, хотелось очень.
И пока я стоически переминалась с ноги на ногу и отвечала на глупые вопросы, Мася всхлипывала:

-Маша, я паникую! Я пришла час назад и паникую, что поезд тронулся задолго до! Маша, я сама сейчас тронусь.

Тронуться, впрочем, Масе было не суждено, потому что минут через пять он все-таки примчался. Фирменный. "Скорый".

Худшее, казалось, позади. Казалось, впрочем, не долго. Ровно до того момента, как мы с Маней рассовали нехитрые пожитки в рундук и ангажировали свои скромные места. Ибо нам в очередной раз "несказанно повезло" и в соседях у нас приключились расчудесные старички.

Они всю жизнь положили на строительство коммунизма, светлого будущего и мира во всем мире. Ездили на семинары, стачки и партсобрания. Состарились. Ушли на пенсию. Теперь им на двоих сто сорок.
У нее родственники в Узбекистане.
У него – в Америке.
Она целыми днями смотрит канал "Культура".
Он – поседел, оброс бородой и приобрел абсолютно библейский вид.
Она полуслепая. Занимается благотворительностью.
Он – ходит в синагогу.
А раньше... Лет сорок назад...

Впрочем, о том, что было раньше мы так и не узнали, очень уж Масечке писять хотелось, а мне - курить. Поэтому где-то между октябрьской революцией и похоронами Ильича мы спешно ретировались.
Только не тут-то было, полуслепая "тетя Катя" весьма бодро приковыляла в прокуренный, продуваемый тамбур на двух кривых железных костылях.

- Что же ты, деточка, сказала бы: "пойдемте курить, тетя Катя, и мы бы пошли, вместе-то веселей и сподручнее", - тетя Катя глубоко затянулась.

Я потянулась за второй сигаретой. Спешить было абсолютно некуда. Впереди была вся ночь и вся история мировой революции.


Вопреки ожиданиям до Бреста мы все-таки доехали. И даже каким-то чудом разыскали заветную улицу и сурового квартирного хозяина, который хоть и зыркнул недобро на нас с Масей своим единственным глазом, но не отказал от места. Очень уж, видно, в деньгах нуждался. И судя по лихорадочному блеску глаз и стойкому запаху сивушных масел, нуждался не первый день. В мое трепетное сердце закрались нехорошие подозрения.

- Мы будем жить в притоне, Манька, - шептала я, - вот увидишь.
- Да, ладно тебе, - отрезала Манька. – Город нормальный. Тут смешно и культурно.

"Ну-ну", - подумала я, - "будем спать на заблеванном паркете, питаться в соседней палатке и принимать душ в привокзальном сортире, как пить дать. Романтека". Положение наше было катастрофическим. Мне хотелось домой и плакать.

To be, естественно, continued.

С голубого ручейка начинается река, ну а глупость начинается с Маруськи.
Стоит Маське появиться на горизонте, жизнь моя сразу же делается нелепа как тульский пряник и загадочна как киндер сюрприз.

Маськины детство, отрочество, юность и прочие школьные годы чудесные приключились в заснеженном Сургуте. И только два года назад Мася наконец-то распрощалась с продолжительными суровыми зимами, с устойчивым снежным покровом, ледяными ветрами и метелями, и укатила учиться в Прагу. В сердце Европы Маруся отогрелась и люто возненавидела и Сургут, и морозы, и круглосуточные полярные ночи. Но до конца так и не оттаяла.

Потому как мерзла Маруська отчаянно, даже в октябре, даже в нашем более чем умеренном климате. Едва переступив порог моей скромной обители и скептически покосившись в сторону холодных батарей, Мася бросилась затыкать окна и щели. К вечеру заклеено было все, включая форточки, антресоли, стенной шкаф и балконную дверь. Кроме того, воздух активно грели плита, тепловентилятор, утюг и электрический чайник. И если бы я своевременно не извлекла с заклеенных наглухо антресолей обогреватель, Маруська, вне всяких сомнений, развела бы в спальне маленький пионерский костер.

Закончив свою отопительную кампанию, Мася объявила священную войну моему скудному и неправильному питанию, объявив завтрашний день, днем вкусной и нездоровой пищи, и весь вечер изводила меня вопросом: «что ты хочешь на завтрак?».
В итоге «на завтрак» мне достался холодный кофе, стойкий запах гари вперемешку с сизым дымком и печальная Машка с вопросом:

-Если девушка не умеет готовить, это же еще не повод ее ненавидеть, правда?

-Правда, - подумала я и ответила нецензурно.

Больше Манечка не готовила, зато Манечка смотрела телевизор. И социальную рекламу, к несчастью, смотрела тоже. Ту, что про зубров и Беловежскую Пущу.
И пока я отбывала академическую повинность и нежно обсасывала гранит науки, «про зубрят и Беловежскую Пущу» Мася посмотрела уже раз восемь. И этого вполне хватило. К моему возвращению зубрята заполонили весь дом. Они были просто повсюду – на рабочем столе, в браузере, в ворохе бумаг возле принтера. Не было их разве что в колонках, и то только потому, что там была «Беловежская Пуща».
«Заповедный напев, заповедная даль. Свет хрустальной зари, свет над миром встающий…», ога.


Манюня подпевала компьютеру, старательно ошибаясь в нотах, и взор ее был чист и туманен. А на высоком Манюнином челе лежала печать глубокой и личной драмы.

-Знаешь, а я ведь их и не видела никогда. Разве что на картинках. – тихо сказала Мася и прослезилась.

-И я не видела, епт, - заверила я, - Ну вот разве что в «Зубренке» была в годы пионерской юности и босоногого детства. Это, знаешь, такой местечковый бюджетный «Артек». И зубрята там, честно говоря, только в названии и присутствуют.

Произнеся сию вдохновенную тираду, я зачем-то включила телевизор. «Про зубрят и Беловежскую Пущу» там, к счастью уже не показывали, а вот «Мисс Интерконтиненталь», напротив, очень даже показывали. Казалось бы, что с того? Мы с Масей любим «прекрасное и без извилин» почти как Пастернак. Вот только красавиц с персидскими глазами перед конкурсом развлекали всячески, знакомили с красотами гостеприимной белорусской земли и возили куда бы вы думали?
Да-да, с голубого экрана на нас влажными доверчивыми глазами смотрели все те же зубрята. На третьей минуте Машка сломалась.

- Посмотри, посмотри. Все, все их видели! И даже вон та лошадь из Мартиники, и вон та толстая из Ливана. И только мы не. Как лохи!- простонала Маруська и зарыдала.

И, выдержав трагическую МХАТовскую паузу, продолжила:

-Послушай… А если они их загладили до смерти?.. Проверить надо бы.

И тут сломалась я. «Ну, -думаю, - будет тебе белка, будет и свисток. Поехали».

И мы поехали.
Продолжение, естественно, следует).

Новый House M.D не такой уж и новый, как оказалось.
Ей-богу, весь фильм ждала, что в финальной сцене Хауса подвергнут лоботомии, и немая телка-таки «сжалится» и задушит его подушкой.

Ни разу. Макмёрфи выжил!
Кен Кизи в гробу вертится волчком, Милош Форман рыдает от умиления.

Раз уж я все равно чудной ночной порою сижу в интернете, в неглиже и в девках, то отчего бы и не поведать вам трогательную историю о том, как у меня дела? Это ничего, что меня никто не спрашивал, я ваще оченно две вещи люблю – говорить, когда не спрашивают и однопроцентный кефир.

Вообще-то я сначала написала «оральный секс», но потом вспомнила, что я все еще в девках и решила беречь репутацию. Потом, написала «жрать», но снова вспомнила, что все еще в девках и опять-таки решила беречь репутацию. Я вообще, женщина очень решительная. Поэтому сейчас с духом соберусь, сопли вытру и решительно расскажу вам как у меня дела.

Дела у меня идут неплохо, только почему-то нахуй. Ну а куда им еще идти, если я и сама туда по три раза за день хожу. Ну а как не ходить, коли посылают? Мне еще прабабка наказывала: «старших уважать, мужчинам не перечить». Вот я и не перечу.

Но вы не подумайте, что я целыми днями только и делаю, что разгуливаю эротическими маршрутами. Еще я хожу за таблетками. Поэтому на меня косо смотрят фармацевты, а главный аптекарь и вовсе бьется в конвульсиях от звуков моего нежного голоса. Но я не про фармацевтов хотела рассказать, я про них потом расскажу, ну а пока про таблетки.

Я не только запиваю портвейном антидепрессанты, я их еще и подписываю. Например: «Адаптол – потому что заебал» или «Цианистый калий – на случай мучительной смерти».

Поэтому многие думают, что я эдакая творческая личность. А впрочем - правильно думают, потому что последние два месяца у меня не жизнь, а сплошное творчество и есть. Я очень творчески закатываю истерики, творчески сплю не с теми мальчиками, очень творчески жую сопли и опять-таки творчески тушь по щекам размазываю.

А так-то я ничего, бодрячком. Вот разве что в девках по сию пору, да в интернете.
Ну и трогательные постики про апельсинки, аниме и «как я провела выходные» у меня отчего-то не выходят.

Мы тут с Ёлкой горевали давеча. Каждая о своем. То есть Ёлочка – о своем, а я вовсе даже о чужом. Ну да какая разница, ежели он меня все равно не любит?

Поплакали мы на брудершафт с недельку, портвейна попили, транквилизаторов пожевали и решили, что будет уже. Настроение настойчиво требовало немедленного улучшения, а жопы просили приключений. «В деревню, в глушь, в Саратов!» - решили мы и сели в пригородную электричку.

Паравозик мчал нас к дачному поселку с оптимистичным названием «Большие Надежды», а я очень переживала. Ибо первый и последний раз была на даче лет шесть назад. Мои светлые детские годы были отданы лагерю «Ромашка», где меня научили курить, ругаться матом и целоваться. Чему я очень радовалась, кстати. Маменька, правда, моих радостных чувств не разделяла и узнав, что ее дотч научили всякому, отправила кровиночку на деревню к дедушке. На шесть соток, засаженных помидорами и картошкой. И те шесть соток до сих пор являются мне в кошмарах. Поэтому я, конечно же, волновалась.

Минут через тридцать мы выпали из поезда на перрон: умная Ёлка в джинсах- штиблетах, и я – нимфа в короткой юбке и яхонтовых бусах. Минут через пятнадцать мою «умную» голову посетила мысль о том, что лазить по кустам крыжовника и валяться на грядках с редиской в короткой юбке и на десятисантиметровых шпильках - ниразу не комильфо. Елка порылась в бабушкином шкафу в поисках какой-нибудь ветоши, в которою меня можно было бы обрядить, и выдала мне растянутую майку времен московской олимпиады и дедушкины кальсоны.

-Елка, я похожа на сиротку? Ну похожа же, да?
-Ты необычайно ахуительна – ржала Ёлка, тыкая в меня пальцем, - но на сиротку не похожа.
-Ну и ладно. Я тех сироток и видела-то один раз. В отечественном порнофильме.

Одежонку я, впрочем, сбросила и остаток дня освещала окресности голой попой. Ну а что? Все равно, кроме нас на этой даче никого не было, а забор был. Высокий и крепкий.

Вечером в этот высокий и крепкий забор вежливо постучали. Раз двадцать. Ногами. Мы замерли прямо посреди грядки с редиской. Я даже сиськи от неожиданности прикрыть забыла.

В калитку вошли два джентельмена.

-Привет, девчонки! – прокаркал первый .
-Приве-е-е-ет.. – проблеяли мы, - Мы тут это... кино снимаем.
-Про сиротский приют! - кивнула Елка и встала в полный рост, явив миру голую грудь и бабушкины галоши.

У юношей сделалось интересное выражение лица, а мы, воспользовавшись минутным замешательством, метнулись в усадьбу.

Всю ночь наша скромная обитель освещалась фотовспышками. Мальчики, видать, тоже кино снимали.
Про сиротский приют.



P.S. Кстате, красивое тело рядом с моим - это моя любимая Ёлка и есть . Она клевая и пишет хорошо. Но я, естественно, ни на что не намекаю

 

Надумала я  вернуть-таки все долги человечеству, родине и честным налогоплательщикам, которые вот ужо четвертый год приносят мне в клювике вобщемта неплохую стипендию. Для начала, в рамках кампании по очищению кармы,  я самым бессовестным образом  эту стипендию проебала, впрочем,  нисколько этим не удовлетворившись. Чувство незамутненного патриотизма, эгоизма и долбоебизма требовало от меня более решительных действий.

Посему, с понедельника я в цепях и колодках отбываю трудовую повинность на ниве отечественной электросвязи. И теперь всякий раз, когда вы набираете шестизначный номерок на своем стационарном, я усиленно кручу педали динамо-машины в родном РУЭС. И ежели вдруг вы звоните старушке - маме, про как дела спросить, а в трубочке вместо нежного родительского контральто слышите  слабые стоны и русский мат – это всего лишь я.

Это всего лишь я снова перепутала провода и клемы, сожгла годовую статистику и «бортовой журнал», замкнула реллейный шкаф и пролила кофе начальнику на колени.  Да это всего лишь я, и в этот самый момент я всего лишь подвергаюсь анальному наказанию. Можете даже сказать мне: «Привет, Маша», а я так и быть  соединю вас со старушкой-мамой, ну и до кучи,  с прачечной, магазином «Алгоритм», Ватиканом  и  администрацией президента.

А вы, ежели вдруг чего, не серчайте и помните  - девачек бить нельзя  женщин обижать не рекомендуется! Терпения вам и всяческих удач.

 

Господи, как же мне хочется к этому морю, о котором на небе только и разговоров. Туда, где никто кроме нас не говорит по-русски. К солнечному утреннему, и чтобы вода – до самого дна прозрачная. Чтобы ладони в песке и ничего под платьем.

Чтобы «высокий» арабский сплетался с плохим английским. Чтобы сонные дворики, где греют спину рыжие кошки, чтобы таксист говорил с улыбкой: «девушка, не пристигегивайтесь, не позорьте, красавица, мою старенькую машину ».

И бродить ночами по берегу. С разноцветными рыбками и муренами, с наглыми чайками, с галькой, гладкой, как бутылочное стекло. С песочными замками, с туристами всех сортов.
И писать СМС о море - красном, черном, мертвом и о живом.

А потом улететь, пообещав вернуться. И оставить в волнах не монетку даже, а свое золотое, с правого безымянного, маленькое кольцо.

Превед. Я – Маша, мне двадцать лет и я дура умею читать, считать и пользоваться статистикой. Поэтому, наверное, даже не «Превед», а – «Превед, Минск». Оченно польщена вниманием, чо уж там.


Ежели вы надеетесь здесь найти трогательные откровения на тему: «как я провела ночь с капитаном элитарного клуба», вынуждена огорчить – соплей не будет. Ну а ежели вам других каких откровений, то их есть у нас. Итак, кое-что о:

• Я, как вы уже знаете, Маша.
   
• У меня, к сожалению, нед пафосной столичной прописки, силы воли, ума, чести и совести.
• Зато есть сиське,  ослепительной силы глупость... и вобщемта все. Ну вот разве что еще любимая песня имеется. Про белые обои, черную посуду и «объясните теперь нам, вахтеры...», естественно. 

К сожалению, на сегодня все. В следующем выпуске наших «Сельских откровений» я возможно и расскажу вам теорему Котельникова, «как я провела ночь с капитаном элитарного клуба» и стишок.
Целую в десны.

Ваша Маша. 

В те далекие времена когда я еще не хотела замуж, машину и сдать сессию, я хотела собаку. Вообще-то сначала я хотела лошадь, но была согласна и на собаку, или на кошку, да что там кошка, я даже какого-нибудь захудалого хомяка готова была возлюбить как самое себя.

Год за годом я исправно задувала свечки на именинном торте и загадывала одно и то же желание. Но ни собака, ни кошка, ни даже Карлсон в моей жизни почему-то не приключались. Наверное, Малыш из меня никудышный.

Годам к двенадцати я окончательно утратила веру в людей и свечки, и решила, что сама заведу себе лошадь собаку. Вырасту большая и заведу. Как только - так сразу.

"Как только - так сразу" случилось со мной две недели назад, когда мой друг Саша критически оценил все мои мыслимые и немыслимые благодетели и достоинства, вроде количества прожитых лет, размера груди, номера кредитной карты и жилищных условий, и пришел к выводу, что я вполне себе уже выросла и очень даже гожусь в няньки годовалому мопсу по кличке "Толстый".

В тот же вечер Толстый был торжественно передан мне на поруки с наказом: "любить, кормить и никогда не обижать". После чего Саша сел в свой красивый автомобиль и укатил в прекрасные дали на долгие две недели.
Мы с Толстым остались вдвоем.

В чудесной книжке "Друзья нашего дома" я прочитала, что "Мопсы были собаками знати и проживали в богатых домах. Попав 400 лет назад в Европу вместе с голландскими моряками они быстро стали любимцами королей и императоров. Потому как четкий рисунок складок на мопсячьем лбу был схож с иероглифами и назывался императорским знаком".

Надо сказать, после знакомства с Толстым мой лоб украсил не менее затейливый рисунк складок.
Признавать во мне хоть сколько-нибудь значимую личность мопс решительно отказался. И на все мои: "Лежать!", "Сидеть!" и "Кто в доме хозяин?" лишь презрительно фыркал.

Толстому не нравилось все.
Например, сигаретный дым. Поэтому, завидев в моих руках сигареты, песик ложился аккурат перед балконной дверью и пресекал все мои попытки пересечь заветный рубеж. Я рвала на себе волосы и вопрощала это бесчувтвенное животное: "Толстый, у тебя совесть есть?".

Какая-то особенная мопсячья совесть у него видимо имелась, поэтому что всякий раз после удачно проведенной антитабачной кампании Толстый влетал в мою комнату и начинал весьма активно устраивать свою морду у меня на коленях. Да так, чтобы затем переместить и всю свою тушку на те же колени. Если и этого было недостаточно, он начинал целоваться. Естественно, я не выдерживала и сдавалась!

Увидав на моем лице улыбку, мопс начинал скакать в сторону кухни, при этом, призывно гавкая, на случай, если я вдруг не поняла, что неплохо бы какбе и покормить славную псинку.

Только вот незадача, кушать как все приличные люди Толстый гнушался. А вот пиздить втихаря шоколадки и печенье и прятать их под подушкой в моей постели - вовсе даже нет. Кстати о постели. Спать на ковре бывший любимец знати тоже наорез отказался. Он уютненько устраивался у меня в ногах и утробно рычал, ежели я, забывшись сном, вдруг пыталась пошевелиться или слишком громко дышала. Поэтому я всю ночь боялась шевельнуться и лишний раз вздохнуть.

Кое-как выспавшись, мы тащились гулять. Ну, то есть как гулять...
Едва переступив порог подъезда, Толстый норовил коварно съебнуть от меня на вольную волюшку. А я естественно норовила ему помешать. Потому как это чудо природы даже на свист не отзывалось, а каково это - оглашать сонные районы жутким воплем: "Т-о-о-олстый! Толстый, мать твою!", пугая пухленьких малышей и упитанных дядечек, я узнала в первый же день. Поэтому гуляли мы исключительно наперегонки, отрезая друг другу пути к отступлению.

Казалось бы, за две недели этот маленький демон превратил мою жизнь в ад, и возвращать его в родные пенаты я должна была бы с песнями, плясками и слезами радости на глазах. Но честно говоря, я чертовски скучаю.

Меня вот в детстве зачем-то рисованию учили.
В лихие девяностые вообще очень модно было переделывать школы в гимназии и лицеи, на ходу высасывая из пальца всяческие «уклоны» и «профили». И моя более чем средняя школа клонилась, как осина на ветру, в сторону искусств.
Поэтому, едва встав с горшка и осилив таблицу умножения, я стала учиться красками мазать.

Горшки, кстати, мне особенно удавались, и глиняные и так называемые «ночные вазы». Делов-то: нарисовала три кособоких животворящих жбана и унылый лимон сбоку – и готов натюрморт. Или два стула, занавески и спасительный горшок под кроватью – вполне себе интерьер. То ли дело портрет. Портрет это вам не хуйня какая-нибудь, а вполне себе претензия на высокое-вечное.

И все бы ничего, у меня ведь с детства страсть к искусству, да вот только наши с преподавателем художественные воззрения значительно разнились. Я, например, считала, что журавлика вполне себе можно изобразить тремя кривыми линиями, и это будет вполне себе журавлик, а не венский стул. А портрет это в первую очередь тело с ручками, ножками и прочей занимательной анатомией. Педагог же стоял на том, что у птички должно быть старательно прорисовано каждое крылышко, каждое перышко, а портрет – это вовсе даже не тушка, а как раз таки лицо и его интересные выражения.

Интересные выражения мне удавались не слишком, да и интересовали меня не очень-то. Поэтому я тщательно прорисовывала ручки-ножки, изгиб спины и ягодичную мышцу, а морду лица норовила изобразить схематично или вообще не изобразить, отдав дань художественной недосказанности. Педагог ругал меня дурой, рвал на себе волосы и выводил мне унылую тройку в четверти.

Годы шли, ( а в нашей колыбели искусств ничего не менялось: )

Девочек по весне особенно остро волнуют два вопроса: «где взять мущину, ежели его нет» и «куда его девать, ежели он есть».
На первый я вобщемта затрудняюсь ответить, потому как свято убеждена, что у плохих девочек мужчины заводятся сами, а хорошим их Санта Клаус приносит.
А вот «как избавиться от парня за десять дней минут» вполне могу рассказать. Нет ничего проще - купите ему машину. Или машинку.

Мне еще бабушка, кстати, совсем не глупая женщина, в раннем детстве говаривала: « Никогда, никогда не спрашивай, внученька, что для него дороже – ты или это ведро гвоздей». Но я, в общем-то, в это время кашу лопала и бабушку плохо слушала, потому что нехитрую истину «когда я ем, я глух и нем» я к тому времени уже усвоила. И очень зря. Лучше бы я тогда кашей подавилась, но про «ведро» запомнила.

Потому как до вчерашнего дня я свято верила в то, что никакой, даже самый всамделишный корч мне и в подметки не годится, а уж невсамделишный и подавно.
Но вчера мой ненаглядный пришел, сверкая очами, и заявил, что нашел ЕЁ. Ту, о которой еще сидя на горшке грезил.

-Женщину? – брякнула я, едва сдерживая горькие слезоньки.
-Да не, какую женщину. МАШИНКУ.
«Какую машинку?», - думаю, - «Ежели у него права только те, что конституцией гарантированны».
-И кто на ней ездить будет? – интересуюсь.

Оказалось, никто не будет. Потому, что «машинка» это не просто машинка, а вполне себе «советский армейский грузовик ГАЗ- ММ», и единственное, что с ним можно делать – собирать, клеить и красить.

И целый вечер взрослый, адекватный чувак собирал, клеил и красил.
А я сидела в углу на диванчике и стонала как Карлсон: «Малыш, а как же я? Малыш, ведь я же лучше… лучше собаки!»

Братец давеча порадовал, привел, значит, в отчий дом женщину и говорит:
-Знакомьтесь, это моя будущая жена.
Мы с маменькой не то что бы очень удивились, потому как ежели бы братец женился на каждой своей пассии, у нас в квартире давно бы ужо клуб будущих жен образовался. Но засуетились все-таки: мало ли чего в жизни бывает, может эта действительно самая что ни на есть будущая.

Тем более женщина в этот раз с моим братцем приключилась какая-то совсем уж нереальная: «то ли девочка, то ли виденье». Даже имя у нее оказалось удивительное – Ангелина. Впрочем, ей оно вполне подходило. Мне даже рядышком стоять боязно было, потому как я никакая не фея вовсе и даже не Ангелина, а вполне себе обычная такая Маша, дитя земной женщины, плоть от плоти и все дела.

И все бы ничего, может ценой больших усилий, ножа, вилки и манерных жестов, мне и удалось бы не ударить в грязь лицом и не посрамить честь семейства, да только пока наша фея красивые сапожки снимала, и кружавчики на себе разглаживала, я вобщемта тоже верхнюю одежку сбросить успела. И предстала под ясны очи во всей красе, в тельняшке и драных джинсах, то бишь. С девушкой, как ни странно эстетический обморок не случился, а вот с любимым братом сделалось дурно:

-Что это? – говорит.
-Шмотки, чо. Вполне себе шмотки. Я же за сигаретами бегала, кто там смотрел, что на мне надето?
-Все равно, ты же девочка, ты должна всегда быть готова, а если вдруг…

Я, конечно, обрадовалась сперва, что после двадцати лет знакомства до моего братца наконец-то дошло, что я вобщемта девочка, а не хуйня какая-нибудь, но с другой стороны отчего-то обиделась:

-Что, если вдруг? Думаешь, ежели я в тельняшке, так мне и не даст никто если вдруг?
-…а если вдруг тебя в ресторан сейчас пригласят, в театр или в консерваторию? – закончил братец.
И, отвесив мне воспитательную оплеуху, гордо удалился со своей феей.

И вот сижу я теперь грустная - пригрустная от того, что за двадцать лет меня никто так никто ни разу и не пригласил ни в оперный театр, ни в консерваторию. Как будто я и не девочка вовсе.

Поскольку я сейчас нахожусь в дивном агрегатном состоянии, именуемом в народе влюбленностью, я и веду себя соответственно. Например, как всякая влюбленная дура, я читаю глупые сентиментальные романы, в которых сопли, слюни и смысла с гулькин хуй нос. А это, друзья-товарищи, уже клиника. Поэтому, давайте поиграем в игру: я затолкаю какие-нибудь очередные недочитанные «35 кило надежды» подальше под кровать и на время забуду, что у меня любовь и рак мозга, а вы мне книжечек каких-нибудь хороших посоветуете, ога?

Предпочтений каких-то особенных у меня нет, вот разве что Веллера я не жалую.
Потому как уж очень у него язык бедный и предложения коротенькие. Вот, например:

«Подумать хотелось.
Мысль эта - подумать - всплыла осенью, после дня рождения.
Женился Иванов после армии. За восемнадцать лет вырос до пятого разряда. А в этом году в армию пошел его сын. Дочка пошла в седьмой класс.
Какая жизнь? - обычная жизнь. Семья-работа. То-се, круговерть».

То ли Михаил Иосифович в отрочестве не усвоил правописание сложноподчиненных и сложносочиненных предложений, то ли всякий раз, когда он пытается написать предложение длиннее четырех слов, его бьют по пальцам тяжелой деревянной линейкой. Других вариантов я не вижу.

Да, и Сомерсет Моэм мне тоже не импонирует. Не потому, почему Веллер, а потому, что я не люблю читать одинаковое. Моэм, хоть и гений, но шибко уж часто повторяется. Например, ежели вы «Луну и грош» осилили-таки, можете считать, что осилили и «Статую Ахиллеса» и еще с десяток рассказов. Там про то же самое. А я вод не люблю про то же самое. Потому Моэма и не жалую.

А в остальном я, вобщемта, всеядна.

К сожалению, за двадцать лет я так и не усвоила одну нехитрую истину:"если ждешь помощи от женщины, не нужно стараться быть красивее нее, а ежели от мужчины – умнее".
Сижу вот теперь умная и красивая в дерьме по уши.

Я вот в последнее время часто встречаю фантазии о жизни наоборот. Ну, что-то вроде:

«Представьте себе, как забавна была бы жизнь, если бы она протекала в обратном направлении. В самом начале, несколько хорошо одетых людей вносят тебя в ящике, и ты сразу оказываешься на пиру. Живешь себе спокойно стариком в домике, получаешь пенсию, и молодеешь. Потом начинаешь работать, поработав лет 40, познаешь прелести жизни, пьешь все больше алкоголя, все чаще идешь на вечеринки, все чаще занимаешься сексом, и потом идешь в институт. Затем идешь в школу, к тебе предъявляют все меньше требований, у тебя все больше времени на игры, становишься все меньше, пока не попадаешь в ... кхм, где плаваешь себе в тепле 9 месяцев, вслушиваясь в успокаивающий ритм бьющегося сердца, пока однажды - БАЦ, и твоя жизнь заканчивается оргазмом...»

Оно и понятно, ведь, киношечку про Бенджамина Баттона не посмотрел только ленивый. Очень ленивый, я бы сказала.

Я вот тоже этавот, посмотрела, да.
Но представить «как забавна была бы жизнь, если бы она протекала в обратном направлении» у меня отчего-то не получатся. Очень уж меня два аспекта смущают:

Это, что же получается, с каждым днем я буду потихонечку деградировать? Сначала матанализ забуду и теорему Вейерштрасса, затем ошибки на -тся\ться делать начну, а потом и вовсе какого-нибудь «Тома Сойера» прочитать не смогу?
А у меня, может, тяга к знаниям и к прекрасному, ну и вообще?

Ну да ладно, бог с ним, с матанализом. Есть вещи куда как попроще. Вот секс, например. Куда уж проще-то. Как там было-то: «познаешь прелести жизни, все чаще занимаешься сексом»? Это все, конечно, красиво звучит, но только в теории.

А я же вот девочка, например, и хорошо представляю, как будет на практике: Живешь себе, горя не знаешь. Сексом занимаешься иногда (я бы написала «все чаще», но это уж как кому повезет), удовольствие получаешь хотя бы через раз, в общем, горя не знаешь. А потом, в один прекрасный момент, ни с того, ни с сего - боль, кровь и все прелести дефлорации. Так ведь не долго и умом тронуться от неожиданности. Но даже не это главное, главное, что потом-то совсем все. The end. Продолжение не следует.

Вот так-то, поэтому я на эту вашу «жизнь наоборот» ни разу не согласная.

В пятнадцать лет я, как и всякий уважающий себя подросток,  вела бумажный дневничок. Естественно по прошествии пяти лет я и думать о нем забыла, но вот сегодня разгребала бумажные завалы и совершенно случайно на него наткнулась . Перечитала, как водится, поблевала.

В общем-то, в то время я была настолько трогательная и пафосная, что куда там Самиздату .
Вот, например:

«Большинство из нас, при слове «старики» морщится и вспоминает бабушек на скамеечках, перемывающих косточки своим соседям. Но иногда встречаются совершенно особенные старички. Мне вот сегодня встретился.
В троллейбус вошёл пьяненький мужик, которого явно тянуло на задушевные разговоры, а поговорить ему было не с кем. Он начал цепляться к стоящему рядом дедушке, говорить, что лучше б мы под немцами жили, зачем войну было выигрывать. Дедушка посмотрел на него так, как смотрят на несмышлёного младенца и спросил:
— А был бы ваш отец, если бы мы проиграли войну?
— Да он и так уже 20 лет как подох!
— Подох.... А если бы он не родился, были бы вы?
-Да ничего б с нами не случилось, вон немцы, как живут! Нам свой металлолом сплавляют - Аудюхи, Форды, а мы покупаем, потому, что на своей поганой копейке ездить западло. Да и вообще немцы — они культурные, они в троллейбусе всегда за проезд платят, потому, что фашисты безбилетников расстреливали! Да ладно немцы, вон в Польше пенсионеры по 500$ получают, ты, дед, 500$ получаешь?
-Я и нашими столько не получаю. Ну и что, мне хватает. А всякий народ для своих хороший, а для других.... Я вот в концлагере был.
-Да ладно, дед, будет заливать, в концлагере был, партизаном был...
-Да, в Озаричах.
С мужичонки разом слетел весь хмель.
-В Озаричах, дед? Там же детский концлагерь был...
-Да, от моих друзей остались лишь горы игрушек и маленьких башмачков, — сказал дедушка и вышел».

Жалко, конечно, что не про любовь, потому как сейчас я даже и не вспомню, была ли у меня в пятнадцать лет любовь. Наверняка ведь была, что я лох, чтоле?

Знаете, что меня раздражает в чужих дневничках?

Вовсе даже не то, что люди выставляют на всеобщее обозрение те вещи, которые я в уютном-закрытом писать стесняюсь.

И даже не то, что влюбленные девочки пишут всегда одинаковое: «Ты мне нужен как воздух и вода, без тебя не жизнь, а пустота», «Я умру без твоей любви», «Может любовь и вправду болезнь, но, увы, не заразная» и прочее.
Хуле там, я и сама иногда думаю всякое.

Но вот когда: «ДА! Я С НИМ ТРАХАЮСЬ! Я живу сердцем, чувствами! Меня не ебет ваше мнение! Меня ебет Вася. А ваше мнение, повторюсь, НЕ ЕБЕТ!», я начинаю думать, насколько же нужно быть тупой пиздой, чтобы считать, что это кому-нибудь интересно. Протест, блять. Свободные нравы, секшен революшн, доа.

И руки тянутся к перу, перо к бумаге. Очень хочеццо написать: «Успокойся, деточка, всех ебут. А некрасивых-неумных даже чаще и лучше».

Я не понимаю мужчин, правда:
Я к нему прихожу вся такая красивая и на шпильках, в облаке французских духов и платьице. В глаза нежно заглядываю, говорю с придыханием.
А он… А он фоточки со схватки рассматривает, видит бледную - уставшую меня в камуфляже, и говорит: «Вот, вот здесь ты риальни ахуенна»…